2017

Ярослав Семенов: «Не обижай слабых, чтобы не потерять уважения в глазах сильных»

Вопрос об участии России в борьбе с терроризмом в Сирии, как всегда, разделил общественное мнение. Но при этом даже наши «заклятые друзья» отмечают поразительную эффективность действий российских военно-космических сил и, скрепя сердце, – ключевую роль нашей страны в урегулировании сирийского кризиса и снижении напряженности на Ближнем Востоке.

Встреча лидеров России, Ирана и Турции в Сочи 22 ноября этого года закрепила за нашей страной статус ответственного игрока, который формирует в мировой политике новую конъюнктуру. Ее суть в отказе от однополярного мира, в котором доминируют США и блок НАТО. В этом смысле очень показательны слова президента Ирана Хасана Роухани, сказанные им после саммита в Сочи: «Иностранным силам присутствовать в Сирии без легитимного разрешения нет никакого повода». Нет нужды объяснять, что они адресованы США и предупреждают руководство этой страны: о многолетней практике силового свержения законно существующих правительств на Ближнем Востоке, а в перспективе и любой страны мира, пора забыть.

Саммит в Сочи многие эксперты уже назвали знаковым событием мировой политики в XXI веке. Но у любой истории есть своя предыстория. Чтобы лучше понять, чем Россия 2017 года отличается от России 1990-х, стоит вспомнить о том, как и почему сводный батальон российских десантников совершил прогремевший на весь мир марш-бросок из города Углевик (Босния и Герцеговина) в город Приштина (Косово) и взял под контроль международный аэропорт «Слатина».

Распад Югославии четко продемонстрировал нежелание США и НАТО считаться с национальными интересами нашей страны. Несмотря на все усилия российского руководства, Североатлантический блок сохранился в том виде, в котором он существовал в эпоху «холодной войны», и, не обращая внимания на протесты со стороны России, заявил о намерении расширяться за счет бывших членов Варшавского договора. От этой позиции НАТО не отказалось и сегодня, вплотную приблизившись к границам нашей страны.

Несмотря на то, что в 1992 году Россия по мандату ООН разместила в Хорватии и Боснии и Герцеговине своих миротворцев, в решении проблем Югославии ей была отведена второстепенная роль наблюдателя. А когда мы заявили о многополярном мире и о своем праве участвовать в решении судьбы Косово, 25 марта 1999 года войска НАТО без разрешения Совета Безопасности ООН начали проводить военные операции в Югославии. Основной целью бомбовых ударов натовской авиации были военные и гражданские объекты на территории дружественной нам Сербии.

Это был акт прямой агрессии. Узнав о нем, тогдашний Председатель Правительства России Евгений Примаков отменил свой фактически начавшийся официальный визит в США, отдав приказ развернуть самолет над Атлантическим океаном и взять курс обратно – на Москву.

Марш-бросок наших десантников стал последней отчаянной попыткой России обозначить свое присутствие в мировой политике и обеспечить собственные геополитические интересы в Балканском регионе.

12 июня 1999 года сухопутные войска НАТО должны были установить контроль над аэродромом «Слатина», расположенным в
15 км от Приштины. Это был единственный аэропорт, способный принимать тяжелые военно-транспортные самолеты. Используя его, НАТО намеревалось в тот же день начать вторжение в Косово.

Чтобы помешать этому вторжению, 10 июня российские миротворцы SFOR, находившиеся в Боснии и Герцеговине, получили приказ подготовить механизированную колонну и передовой отряд численностью до 200 человек. В ночь с 11 на 12 июня передовой отряд ВДВ на БТРах и автомашинах выдвинулся в сторону границы Боснии и Югославии. Ему предстояло за ночь преодолеть 600 километров и захватить аэропорт «Слатина» до прихода НАТОвских сил. Наши десантники вывесили на БТРы и автомобили российские флаги, и в то время когда колонна проходила по территории Сербии, в том числе и в Косово, местное население забрасывало ее цветами. В Приштине наших десантников встретили как освободителей – салютом из петард и световых ракет.

В 7 часов утра 12 июня российские десантники заняли все помещения аэропорта «Слатина», организовали блокпосты и заняли круговую оборону. В 11 часов утра блокпосты зафиксировали появление британской бронетанковой колонны, и началась война нервов. Десантники ждали прибытия российских военно-транспортных самолетов с двумя полками ВДВ и тяжелой военной техникой. Но Венгрия и Болгария (первая уже была членом НАТО, а вторая его союзником) не предоставили нашим самолетам воздушный коридор, и 200 десантников несколько дней в одиночку противостояли все прибывающим силам НАТО.

За этим противостоянием следил весь мир, многие страны вновь с надеждой повернулись к России как стране, способной защитить их от внешней агрессии. В нашей стране десантники из Приштины были настоящими героями. Но продлилось это недолго.

В результате сложных переговоров аэропорт остался под контролем российских миротворцев, но его использовали и войска НАТО. А в 2003 году российский контингент был выведен из Косово. Начальник Генерального штаба РФ Анатолий Квашнин так прокомментировал это событие: «У нас не осталось стратегических интересов на Балканах, а на выводе миротворцев мы сэкономим 25 миллионов долларов в год».

Квашнин лукавил. На тот момент у России не было ни сил, ни средств отстаивать свои национальные интересы. Но через 14 лет мы вслед за Яковом Кедми* можем уверенно заявить: «Если бы сегодня Россия была такой, как в 1999 году, и России бы не было, и про Сирию мы бы не говорили. Если бы тогда Россия была такой, как сегодня, ничего бы не было в Югославии: ни один волос не упал бы с головы и сербов, и хорватов».

Вот реальная мера и цена того, что произошло с нашей страной за эти годы.

Сегодня у нас есть уникальная возможность из первых уст узнать о том, чем жили и как служили те самые российские миротворцы, часть которых совершила легендарный марш-бросок на Приштину. Об армии как школе жизни, о дисциплине и самодисциплине, о силе тех, кто встает на защиту слабых, и о том, что не надо бояться перемен, рассказывает Председатель Правительства Удмуртской Республики Ярослав Семенов.

– Ярослав Владимирович, вы ушли в армию сразу после школы. Не смогли поступить в вуз?

– Я в него фактически поступил. В середине 1990-х еще сохранялась хорошая практика учебно-производственных комбинатов. Кто-то там учился водить автомобиль и получал права, кто-то другие профессии осваивал. А я за время учебы в 10-11-м классах через УПК освоил программу 1-го курса юридического института, сдал экзамены и мог сразу после школы поступить на 2-й курс.

– Могли, но не поступили. Почему?

– У меня было четкое представление, что институт от меня никуда не уйдет, что на этом этапе жизни поступить в институт – это не главное. Тут, видимо, сказалось семейное воспитание: моя семья, все наши родственники относились к службе в армии как к естественному этапу в жизни каждого мужчины. И я не мог позволить себе этот этап перепрыгнуть или обойти. Тем более что в детстве смотрел телерепортажи из Афганистана, и голубой берет десантника был для меня мечтой, целью. Еще до призыва я специально совершил три прыжка с парашютом, чтобы шанс попасть именно в десантные войска был выше. И когда проходил комиссию в военкомате, попросил зачислить меня в десант.

– Мечта, как мы знаем, сбылась. А вот служба затянулась почти на 4 года.

– Да, так получилось. Призвали меня в Тулу, в 106-ю гвардейскую воздушно-десантную дивизию. Попал в отдельный батальон связи, через полтора года мне присвоили звание старшины. Тогда же начали набирать добровольцев в контингент миротворческих сил для службы в Абхазии и в Боснии и Герцеговине, и я принял решение продолжить службу по контракту. В миротворческих войсках можно было не только выполнять свои повседневные обязанности, но и реально помогать людям. В том числе с помощью оружия. В итоге в июле 1998 года я оказался в Углевике. Это маленький городок на северо-востоке Боснии и Герцеговины, известный своей электростанцией на местном буром угле. Там размещалась центральная база российских миротворцев.

– Чем они занимались? Ведь к тому времени пик межнациональных конфликтов в Югославии уже прошел.


– Задача перед нами стояла предельно четкая и конкретная – поддерживать стабильность в регионе и не допускать новых конфликтов. Это было тем более важно, что гражданская война в Югославии закончилась совсем недавно, и у людей еще не остыла память о ней.

Мы и американские миротворцы контролировали линию разграничения в 1750 км между Республикой Сербией и Мусульмано-хорватской Федерацией. Сопровождали все военные колонны, массовые мероприятия, стрельбы, участвовали в разминировании. Словом, делали все, чтобы в этом регионе налаживалась мирная жизнь.

– С местным населением общаться приходилось? Как оно относилось к нашим военным?

– Тот район, где я служил, населяли в основном сербы, близкие нам по вере и по духу. Поэтому относились они к нам очень позитивно, как к родным, называли «братушками», смотрели на Россию как на своего защитника.

Там я понял, что гражданская война – самая страшная война из всех возможных. Представьте, сидит перед вами спокойный, здравомыслящий человек и говорит: «Война есть война, и подрастающий мальчик не твоей национальности и религии – это твой будущий враг. И от того, как ты сегодня с ним поступишь, зависит будущее твоих детей».

И такой чудовищный выбор стоял почти перед каждым. Мы пытались разобраться по-человечески, спрашивали о причинах такой жестокости (сербы и хорваты долгое время жили вместе, дружили, общались, работали). Самый типичный ответ и с той, и с другой стороны звучал примерно так: «Смотри, у меня всю семью вырезали, и я сделаю все, чтобы отомстить своим врагам». Как их примирить, что им сказать? Оставалось одно – не дать им продолжить мстить друг другу и надеяться, что время залечит раны.

Однажды был интересный момент. Мы направлялись в Сараево, остановились в кафе. С нами был сопровождающий – боснийский серб, а были мы уже на идеологически противоположной стороне. И официант-хорват узнал нашего сопровождающего – они плотно общались, когда тот до войны был постоянным клиентом этого кафе. И официант сделал вид, что не узнал его, потому что в кафе сидели хорваты. Но при этом он подмигнул нашему сопровождающему. Мне это очень напомнило сюжетный мотив, который любил Хемингуэй: война войной, но потом человеческие отношения возвращаются к норме.

– А как строились отношения с американскими миротворцами?

– Американская база размещалась совсем недалеко от нашей. Нас разделяла речка, а соединял подвесной мост, через который и ходили – мы к ним, а они к нам. По службе отношения были строго регламентированы: были зоны их и нашей ответственности, четкие правила взаимодействия. А вне службы, конечно, все было проще. Мы и они впервые, наверно, так тесно взаимодействовали и жили. И нам было интересно, и, думаю, им тоже. Мы же почти ничего друг о друге не знали.

Помню, что меня очень удивили две вещи. Первая – это то, что у них на одного военнослужащего приходилось по два человека гражданского обслуживающего персонала. Не забывайте, что это было в конце 1990-х, когда наша армия была еще почти «советской», и мы обслуживали себя сами.

Второе – это их отношение к оружию. С нашей точки зрения – какое-то легкое и беззаботное. Когда американский военнослужащий приходил, допустим, в столовую, он на входе вешал автомат на гвоздик, набирал на поднос еду, садился за столик, ел… А что там с его оружием, его совершенно не интересовало. У нас, конечно, все было гораздо строже. Оставить свой автомат без пригляда никому и в голову прийти не могло.

– Чем были вооружены российские миротворцы?

– Как и все десантники – автоматом Калашникова. Точнее – АКС-74.

– Из М-16 довелось пострелять?

– Да, стрелял. Мы сопровождали стрельбы наших боснийских коллег, и мне посчастливилось пострелять и из югославского аналога АК калибра 7.62, и из американского оружия, поскольку мы с ними общались. И что хочу сказать: когда мы проводили смотры нашей техники, а коллеги – своей, я с каким-то ужасом увидел, как разбирается М-16. Очень сложно. Там ни о каких 12 секундах, которые нам давали на разборку АК, и речи быть не могло. Разборка и сборка М-16 – это сложная процедура, требующая заботы о том, чтобы не потерять какую-нибудь мелкую детальку, которых там много. В этом плане автомат Калашникова – великое изобретение.

– Вы сказали – «посчастливилось». Любите оружие?

– Люблю и отношусь к нему с большим уважением. Это же концентрат конструкторской и инженерной мысли, интеллекта, научных и технологических достижений страны-изготовителя. И то, как все это воплощается в том или ином образце, достойно и уважения, и восхищения. В армии я не пропустил ни одни стрельбы и сейчас в свободное время, когда удается, с удовольствием стреляю.

– Бросок на Приштину помните? Это же на ваших глазах происходило.

– Конечно, помню. Я остался на основной базе, и мы, как и все, следили за нашими ребятами по телевизору – CNN вела оттуда прямые репортажи на весь мир. Было очень сильное чувство единения, гордости за них. Наверно, когда их сравнивали с советскими солдатами, которые освобождали европейские города, это не было преувеличением. Для очень многих людей в Югославии это была надежда. И когда сейчас мы активно помогаем нашим друзьям и становимся из-за этого объектом критики, то, наверное, это плата. Потому что, как было сказано в одном фильме, посвященном событиям 1940-х годов, для торжества зла достаточно, чтобы хорошие люди ничего не делали.

– Что дала вам служба в армии?

– Многое. Армия – это дисциплина и самодисциплина, чувство взаимопомощи, понимание того, что от твоей работы, от твоего вклада зависит успех всего подразделения. Армия – это такой срез общества, в котором все его характеристики, в том числе и негативные, проявляются ярче, чем на гражданке. И если ты смог отслужить так, что тебе не стыдно за свои шаги, действия, взаимоотношения с сослуживцами, это дорогого стоит и здорово помогает в послеармейской жизни.

В армии ходит множество крылатых выражений, которые мы записывали в блокноты, дневники, дембельские альбомы. Для меня самым важным стало такое: не обижай слабых, чтобы не потерять уважения в глазах сильных. Это очень точно характеризует человека. Ты можешь понять, увидеть, что человек представляет собой, по тому, как он общается с тем, кто слабее его, ниже по статусу, по должности, по званию.

Я не жалею, что служил, и рекомендую всем молодым людям пройти эту школу. На мой взгляд, это очень важная составляющая личности мужчины – быть способным встать на защиту своего Отечества. Это не значит, что те, кто не служил, не встанут. Просто отслужившие будут делать это умело и грамотно.

– А вуз от вас все-таки не ушел?

– После службы я поступил в Московский университет Министерства внутренних дел РФ. А поскольку армия и университет приучили меня не только к дисциплине и самодисциплине, но и к тому, что нужно постоянно проверять себя, свои силы в каком-то новом и трудном деле, я так и двигался: поработав на одном месте и почувствовав, что могу больше, менял работу. Резкие смены коллектива, задач дали отсутствие страха перед изменениями. Не нужно останавливаться на том, что есть. Каждую минуту я должен понимать, почему я здесь, что я здесь делаю, для чего и для кого, куда меня это приведет, служит ли моя работа интересам компании, общества, населения. Без такого понимания я не вижу смысла ни в жизни, ни в работе.

– Спасибо, Ярослав Владимирович. Удачи вам и успехов.

Виктор Чулков

Специалисты для ОПК. Вернуть утраченное>>>


Комментировать




Сергей Кривошеев: "НПЦ «Пружина» – один из самых привлекательных работодателей республики"

...

Иван Фокин: "Мы стали одними из лучших в Удмуртии по показателям цифровизации в сфере здравоохранения"

...

Павел Митрошин: "Наша цель - переход на пациентоориентированную модель развития отрасли"

...

Аркадий Гаврилов: "Мы оказываем медицинские услуги, не имеющие аналогов в Удмуртии"

...

Яндекс.Метрика
www.izhevskinfo.ru
Купол
Полиграф
Пресс-Тайм
Управление Госэкспертизы
Разработка сайта - "Мифорс" / Дизайн-студия "Мухина"